Знаю я, что медные лучше всего чистить асидолом, это специальная жидкость в металлических флакончиках для чистки пуговиц на солдатских мундирах, а от чистки нашатырным спиртом трубы сияют только первые десять - двадцать минут. Трубу в ремонт, после катания с ней на горке, отдавать надо деду Куземе, лишь у него есть паяльная лампа и огромный молотковый паяльник. Кларнет же в месте сочленения можно починить нитками с силикатным клеем, а выглядеть он будет импозантнее с наклеенной на раструб переводной красавицей, вывезенной из ГДР.
В музыкальной школе мне учиться не пришлось. Так уж сложилось мое сельское детство. Но все-таки был случай, который не позволил разминуться с занятиями музыкой. Этот случай осуществился в молодом учителе музыки и пения, гуцуле с Западной Украины, прибывшем в нашу школу по направлению после окончания музыкального училища. За полтора – два года до того, как уйти в Советскую Армию на срочную службу, Иван Васильевич Дубковецкий наладил работу школьного духового оркестра, вокально-инструментального ансамбля старшеклассников и оркестра народных инструментов для малышей. В последнем коллективе оказался и я. Не помню, из каких соображений мне досталась старенькая с трещиной деки школьная мандолина. Зато до сих пор помню то приятное непередаваемое чувство от игры в ансамбле при исполнении, как теперь понятно, предельно простых пьес. Тоска по этим детским ощущениям, как бес в ребро, не дает покоя в последнее время.
С Иваном Васильевичем пережил я таинство приобретения своего инструмента. Он выбирал, а мой отец платил за мандолину, которая и сейчас висит на почетном месте в моем доме. С тех пор нашей школе на учителей – музыкантов не везло. Вернее их вовсе не было. С кларнетом и трубой знакомился я уже самостоятельно.
Прошло время, и немалое. Институт, двадцать лет в экспериментальной физике, пять лет в журналистике, семь лет в сфере телекоммуникаций. В течение этого времени иногда поигрывал на мандолине, просто так, для души. Но все один и один. И вот полтора года назад захотелось в компанию, чтоб играть в оркестре, как в детстве.
Обратился в городской дом культуры, где предложили сходить на занятие народного хора, там, мол, и оркестр и все такое имеется. С волнением завернул мандолину в мягкую ткань и полетел к назначенному времени в ДК. Просидел в пустом зале всю репетицию, наблюдая, как на сцене с баяном наперевес руководитель хора управляет полусотней самодеятельных певиц и певцов, выполняя при этом одновременно роли хормейстера, концертмейстера и даже хореографа. Зауважал я мужика, не всякий тренер по классической борьбе так потеет на тренировках, как этот маэстро.
После репетиции начался «кастинг». Первым номером я сыграл романс и был удостоен подигрышем на баяне. Потом в бой пошло «Адажио» Альбинони. Слушателя оно сразило даже в моем исполнении. Сработал гений композитора. Но, казалось бы, при хорошем начале проба закончилась разочарованием. Хоровик с сожалением сообщил, что при хоре и оркестра то никакого нету. В случае крайней необходимости он кидает клич в детской музыкальной школе и призывает под свои знамена преподавателей. Не преминул мой собеседник, одно слово – профессионал, испытать мои вокальные данные и пригласить в хор. Тут я вспомнил, что пришел совсем с другой целью, и мы раскланялись.
Дома, анализируя свой поход в хор, я пришел к выводу, что с тихой камерной мандолиной в наше бурное время не видать мне оркестра. Надо менять инструмент.
И случай не заставил долго ждать. Увидел я в январском номере городской газеты объявление, в котором приглашались желающие для занятий в кружках дома культуры. Объявление дежурное ежегодное, из тех, которое особо не предполагает и не рассчитано на отклик. Просто по законам культурно-просветительского жанра оно должно быть. А я, простак, попался, поскольку среди прочих увидел в перечне кружков эстрадный оркестр. О нем я знал и раньше. Это довольно профессиональный коллектив, из тех, в репертуаре которых Дунаевский, Цфасман, Гершвин. Еще не джаз, но уже и не тривиальный духовой.
Зажав в ладони газетенку с объявлением, как Буратино три монеты, направился я в заводской клуб, где, в связи с ремонтом основной своей базы, временно репетировал оркестр. Застал я музыкальный коллектив на сцене в самый раз за накрытым столом президиума. Отмечали рождение внука у саксофониста. Василий Леонтьевич, художественный руководитель оркестра, спустился с подиума и осведомился о цели моего визита. Узнав, что я жертва культурно-массовой работы, он спросил: «Так чем же мы можем быть полезны оркестру?» На что я ответил, что мне все равно – кларнет или труба, поскольку и то и другое я не держал в руках сорок лет. Без особого воодушевления Леонтьевич отозвался о моей творческой паузе и предложил мне определиться с выбором до следующей репетиции, тайно надеясь на близкий конец моего энтузиазма.
Зря надеялся. Через неделю я опять стоял перед Леонтьевичем. «А инструмент у вас есть?» – спросил он. Услышав отрицательный ответ, маэстро, как-то радостно - мечтательно, произнес: «Да… кларнет, пожалуй, во всем городе не сыщется, а вот труба во дворце пионеров может найтись, давай подождем до следующего раза». В следующий раз у оркестрантов был очередной день рождения. И только с четвертого захода мне вручили трубу “Arioso Super“ фирмы “Amati”. Восторгу моему не было предела. Это только потом, в интернете на форумах “Brassmusic” и “Trumpet-club”, я узнал, насколько легендарный инструмент мне достался.
Стал приходить я на репетиции пораньше и, пока оркестранты собирались, делал в кинобудке шаги «по волнам моей памяти». С началом репетиции осквернять слух опытных музыкантов своими звуками не решался.
Ближе к лету интенсивность репетиций оркестра сходила на нет. В помещениях клуба начался ремонт. Благодаря доверию старушек – вахтеров, заработанному регулярными посещениями репетиций, я стал заниматься  в одиночку.
В моем распоряжении была вся сцена и зрительный зал. Делил я все это пространство во времени со строителями, которым сцена очень понравилась в качестве бытовки. Приходил я после рабочего дня, ноты пристраивал на трибуне, так как стол президиума был завален засохшими хлебными корками, майонезными упаковками, замусоленными игральными картами, бланками нарядов. На стульях висели не первой свежести спецовки, и все это дополнялось кирзовыми сапогами на полу, издававшими неповторимый запах казармы.
Не обращая внимания на особенности окружающего интерьера, я выдувал в пустой зал упражнения Арбана и весь свой куцый репертуар. И был для меня этот темный зал заводского клуба не хуже зала имени Чайковского, а на первом ряду отдыхал Лаврик со своим «тревожным соло трубы, открывающим Пятую симфонию Малера».
Правда, мой энтузиазм не разделяли вахтерши: «Ну, зачем вы так громко дудите? Нам начальство делает замечания за то, что пускаем посторонних».
С приходом лета, выезжая в выходные дни в деревню «на дачу» стал брать с собой трубу. Место для занятий присмотрел в бане, от улицы подальше. Располагаешься в предбаннике, открываешь дверь в парилку и дуешь. Как будто внутри  сурдины сидишь. По крайней мере, на другом конце деревни не слышно душераздирающих пассажей.
А в один из вечеров расслабился, заиграл во дворе. Через некоторое время слышу какую-то возню у калитки. Поинтересовался, в чем дело. Оказалось, мои два зятя выпроваживают со двора местного подвыпившего меломана, который захотел поближе послушать милый его сердцу инструмент. Дабы не разжигать политический конфликт, пришлось уложить трубу в кофр. При этом подумалось, что так и до фан-клуба недалеко.
Осенью, услышав мою игру, Леонтьевич мимоходом сказал: «Ля второй с игры – это уже неплохо», а один из саксофонистов предложил маэстро посадить меня в оркестр. Мне же добавил: «Все, что ты здесь демонстрируешь сам, это фигня. В оркестре совсем другая ситуация, и у нас не всякий профессионал задерживается». И начал я шестой трубой считать паузы, вступать невпопад, играть «по соседям».
Тем временем приближался отчетный концерт оркестра. Для самодеятельного музыкального коллектива, а для его руководителя в особенности, наиважнейшее событие. Репетиционное напряжение нарастало. Маэстро нервничал, тасовал репертуар, жаловался на пропажу партитур, менял тональности, идя на поводу у вокалистов, ругал молодежную аудиторию, которая, как он опасался, не поймет Дунаевского, сетовал на плохой спрос на билеты. Оркестранты, надо отдать им должное, заметно повысили посещаемость репетиций, и всячески успокаивали своего руководителя воспоминаниями об удачных былых турне и концертах.
В такой обстановке дошли до репетиций на сцене, куда из оркестровой комнаты перекочевала ударная установка и всякие гитарно – клавишные электронные громоздкости. Музыканты расселись по-другому, чем на обычных репетициях. У меня за спиной, вместо иногда близких по партиям тромбонов, оказались гитаристы. Слепил свет юпитеров, из кулис вторили основным динамикам динамики – мониторы.
Я упивался всей этой атмосферой, оставаясь свободным от ответственности за успех будущего концерта, ведь мое участие в нем не планировалось. Однажды, не касаясь «моей пользы для оркестра» и щадя мое самолюбие, Леонтьевич деликатно сказал: «Сам понимаешь, в костюмерной остались одни бабочки, поэтому, пока тебе концертный костюм не сошьют, выступать не придется». Вот такой, брат, педагогический прием.
Концерт прошел удачно. Публика пришла и была в восторге от оркестра. А как же иначе? Значительную часть мест в зале занимали родственники и друзья музыкантов.
На этот раз я тоже сидел в зале по эту сторону барьера. Как будет в следующий? Посмотрим, все будет зависеть от исполнительского мастерства … портного.

TrumPeter